Три стороны пуговицы
отрывок из рассказа
Январское море беснуется и плюется. Слишком далеко до берега, чтобы брызги волн долетали сюда, но их влажное, зябкое дыхание прорывается сквозь частокол скал. Ночь тяжела, ночь наваливается сырыми тучами на остров и заставляет людей плотнее закрывать тонкие дощатые двери и подбрасывать больше поленьев в камин. Впрочем, одному, кажется, все нипочем. Он хоть и кутается в плед, но походка его тверда и неспешна. Слабое мерцание фонаря почти не освещает тропинку в скалах, но ему и не надо: он знает все повороты, он здесь свой. Фонарь – дань традиции, не более.
Поднявшись на склон, он пересекает небольшую кипарисовую рощу и выходит к подножию храма. Ступени давно перекосились и расколоты, однако он уверенно ставит ногу. Когда-то толпы жрецов ходили здесь босиком, и царевна сбегала легкой поступью, спеша на свидание с рассветом Средиземноморья. Когда-то эти ступени были гладкими. Время покарало и камни, и жрецов, и только он остался наедине с Этим.
Тенью среди теней проскользнув в глубину развалин, в кромешной тьме он пробирается через несколько залов. Обходит завалы и трещины, распугивая летучих мышей. Здесь еще холоднее, чем на берегу, потому что дневное солнце не делится теплом с руинами. Он отсчитывает шаги почти бессознательно, нащупывает нужный кирпич, давит с силой и резко отступает в сторону. Плита, на которой он только что стоял, с тяжким вздохом валится вниз, пронзая внутренности храма скрипом пыльных петель. Наконец-то фонарь что-то освещает: силуэты щербатых ступеней. Он начинает спуск, с каждым шагом сильнее ощущая Его запах. Сколько тысяч – нет, сотен тысяч раз он проходил здесь, а мурашки на спине опять… нет, он не может справиться с собой. Ничего, слабо улыбается он, это пустяки. Это всего лишь древний рефлекс, как дрожь от холода или вздрагивание руки от подкравшегося огонька спички.
Он уже внизу и идет вперед. Тяжелые слова заклинания падают с губ, не находя в кромешной темноте эха. Он почти расслабился и ждет встречи. Повороты сменяют друг друга, входы и выходы похожи как близнецы, звук его шагов глух. Пахнет пылью, затхлой водой и хлевом. Запах Этого уже повсюду, он мешает вспомнить, что наверху есть море и соленый ветер.
Он прошел достаточно далеко и понимает: Это здесь. Словно услышав его мысли (пожалуй, Оно их слышит… немного, ведь заклинание почти полностью скрывает его от ненавидящего взора), где-то вдалеке звякает цепь. Потом он слышит металлический лязг совсем близко, и совсем далеко, и в стороне. Подземелье зашевелилось, и чугунные нити пробуют себя на прочность. Дуновение затхлого воздуха, шуршание – и волосы его встают дыбом. Он покорно ждет, он привык. Совсем рядом проходит массивное тело, обдавая его смрадным дыханием. Под копытом хрустит песок. Но фонарь снова бессилен – он лишь рисует тени на его лице, не достигая стен. В какой-то момент ему кажется, что Оно ворочается слева, но голос раздается сзади:
- Когда?...
Быть может, это и не голос вовсе: он похож на басовую фугу органа, пропущенную через оружейное жерло, тревожащую внутренности и свербящую мозг. В который раз он думает, что лишь один он умеет слышать Это, и сожалеет об этом. С тех пор, как они двое оказались заперты в этом мире, чужом для них обоих, он постоянно о чем-то сожалел. В разные века о разном.
- Скоро.
Голос нарастает, вибрируя на грани воя и грохота:
- Когда же?!
Он невольно содрогается, но берет себя в руки и позволяет себе улыбнуться: увидь кто-то из ныне живущих эту улыбку, непременно испугался бы.
- Я уже нашел остальных покупателей… Думаю, что в этот раз ошибки не будет. Они те, что нужно. Тебе осталось совсем немного, ты, тварь.
Он говорит эти слова совершенно спокойно: в его устах это определение, а не ругательство. Ответ не заставляет себя ждать: безудержный смех – или плач? – сотрясает подземелье горной лавиной.
- Когда я освобожусь, тебя накажут, человек. Ты знаешь это, смертный, который не умирает?
Он пожимает плечами: все это обсуждалось многократно. Мольбы, угрозы, даже дружеские беседы – все было исчерпано много веков назад, и пережило циклы повторения. Порой ему казалось, что у Этого просто девичья память. Но легче ему от этого не становилось.
- Мне не место здесь… - Оно издает полустон, полурычание, - ты будешь наказан, наказан… Ты принес мне еды? Я голоден!
Он молча извлекает из-под пледа сверток, разворачивает его, бросает содержимое на каменный пол. В короткое мгновение своего торжества хилый фонарь освещает край потрепанной книги. Оно утробно взвизгивает и набрасывается на пищу. Слышен треск разрываемых страниц. Он стоит безучастно, не пытаясь разглядеть хоть что-то во тьме: знает, что бесполезно. Оно поглощает все, что написано, как поглотило бы и его самого, вместе со всеми его помыслами и памятью – если бы не заклинание.
Наконец, Оно заканчивает. Прямо перед своим лицом он слышит хриплый шепот, как если бы шептать умел паровой котел:
- Этого мало… ты всегда приносишь мало, человек… Почему?!
Некоторое время он не отвечает: посторонний мог бы подумать, что он издевается над Этим. Однако все проще: ему уже наплевать. Вскоре все это закончится, и он сможет вернуться. Он отстоял эту вахту, и перестал гневаться на Них еще тысячелетие назад. Или раньше – он не помнил. Звезды завершили свое схождение, и пророчество осуществляется неотвратимо. Оно не ведает времени, Оно ошибается: он уже наказан. И теперь просто хочет домой. Мысли его блуждают, рука с фонарем опускается все ниже. Оно разгневано его безразличием: не в силах причинить ему вред, Оно с ревом бросается на стену и проламывает лбом древнюю кладку.
- До завтра, тварь, - тихо произносит он, разворачивается и шагает обратно.
отрывок из рассказа
Январское море беснуется и плюется. Слишком далеко до берега, чтобы брызги волн долетали сюда, но их влажное, зябкое дыхание прорывается сквозь частокол скал. Ночь тяжела, ночь наваливается сырыми тучами на остров и заставляет людей плотнее закрывать тонкие дощатые двери и подбрасывать больше поленьев в камин. Впрочем, одному, кажется, все нипочем. Он хоть и кутается в плед, но походка его тверда и неспешна. Слабое мерцание фонаря почти не освещает тропинку в скалах, но ему и не надо: он знает все повороты, он здесь свой. Фонарь – дань традиции, не более.
Поднявшись на склон, он пересекает небольшую кипарисовую рощу и выходит к подножию храма. Ступени давно перекосились и расколоты, однако он уверенно ставит ногу. Когда-то толпы жрецов ходили здесь босиком, и царевна сбегала легкой поступью, спеша на свидание с рассветом Средиземноморья. Когда-то эти ступени были гладкими. Время покарало и камни, и жрецов, и только он остался наедине с Этим.
Тенью среди теней проскользнув в глубину развалин, в кромешной тьме он пробирается через несколько залов. Обходит завалы и трещины, распугивая летучих мышей. Здесь еще холоднее, чем на берегу, потому что дневное солнце не делится теплом с руинами. Он отсчитывает шаги почти бессознательно, нащупывает нужный кирпич, давит с силой и резко отступает в сторону. Плита, на которой он только что стоял, с тяжким вздохом валится вниз, пронзая внутренности храма скрипом пыльных петель. Наконец-то фонарь что-то освещает: силуэты щербатых ступеней. Он начинает спуск, с каждым шагом сильнее ощущая Его запах. Сколько тысяч – нет, сотен тысяч раз он проходил здесь, а мурашки на спине опять… нет, он не может справиться с собой. Ничего, слабо улыбается он, это пустяки. Это всего лишь древний рефлекс, как дрожь от холода или вздрагивание руки от подкравшегося огонька спички.
Он уже внизу и идет вперед. Тяжелые слова заклинания падают с губ, не находя в кромешной темноте эха. Он почти расслабился и ждет встречи. Повороты сменяют друг друга, входы и выходы похожи как близнецы, звук его шагов глух. Пахнет пылью, затхлой водой и хлевом. Запах Этого уже повсюду, он мешает вспомнить, что наверху есть море и соленый ветер.
Он прошел достаточно далеко и понимает: Это здесь. Словно услышав его мысли (пожалуй, Оно их слышит… немного, ведь заклинание почти полностью скрывает его от ненавидящего взора), где-то вдалеке звякает цепь. Потом он слышит металлический лязг совсем близко, и совсем далеко, и в стороне. Подземелье зашевелилось, и чугунные нити пробуют себя на прочность. Дуновение затхлого воздуха, шуршание – и волосы его встают дыбом. Он покорно ждет, он привык. Совсем рядом проходит массивное тело, обдавая его смрадным дыханием. Под копытом хрустит песок. Но фонарь снова бессилен – он лишь рисует тени на его лице, не достигая стен. В какой-то момент ему кажется, что Оно ворочается слева, но голос раздается сзади:
- Когда?...
Быть может, это и не голос вовсе: он похож на басовую фугу органа, пропущенную через оружейное жерло, тревожащую внутренности и свербящую мозг. В который раз он думает, что лишь один он умеет слышать Это, и сожалеет об этом. С тех пор, как они двое оказались заперты в этом мире, чужом для них обоих, он постоянно о чем-то сожалел. В разные века о разном.
- Скоро.
Голос нарастает, вибрируя на грани воя и грохота:
- Когда же?!
Он невольно содрогается, но берет себя в руки и позволяет себе улыбнуться: увидь кто-то из ныне живущих эту улыбку, непременно испугался бы.
- Я уже нашел остальных покупателей… Думаю, что в этот раз ошибки не будет. Они те, что нужно. Тебе осталось совсем немного, ты, тварь.
Он говорит эти слова совершенно спокойно: в его устах это определение, а не ругательство. Ответ не заставляет себя ждать: безудержный смех – или плач? – сотрясает подземелье горной лавиной.
- Когда я освобожусь, тебя накажут, человек. Ты знаешь это, смертный, который не умирает?
Он пожимает плечами: все это обсуждалось многократно. Мольбы, угрозы, даже дружеские беседы – все было исчерпано много веков назад, и пережило циклы повторения. Порой ему казалось, что у Этого просто девичья память. Но легче ему от этого не становилось.
- Мне не место здесь… - Оно издает полустон, полурычание, - ты будешь наказан, наказан… Ты принес мне еды? Я голоден!
Он молча извлекает из-под пледа сверток, разворачивает его, бросает содержимое на каменный пол. В короткое мгновение своего торжества хилый фонарь освещает край потрепанной книги. Оно утробно взвизгивает и набрасывается на пищу. Слышен треск разрываемых страниц. Он стоит безучастно, не пытаясь разглядеть хоть что-то во тьме: знает, что бесполезно. Оно поглощает все, что написано, как поглотило бы и его самого, вместе со всеми его помыслами и памятью – если бы не заклинание.
Наконец, Оно заканчивает. Прямо перед своим лицом он слышит хриплый шепот, как если бы шептать умел паровой котел:
- Этого мало… ты всегда приносишь мало, человек… Почему?!
Некоторое время он не отвечает: посторонний мог бы подумать, что он издевается над Этим. Однако все проще: ему уже наплевать. Вскоре все это закончится, и он сможет вернуться. Он отстоял эту вахту, и перестал гневаться на Них еще тысячелетие назад. Или раньше – он не помнил. Звезды завершили свое схождение, и пророчество осуществляется неотвратимо. Оно не ведает времени, Оно ошибается: он уже наказан. И теперь просто хочет домой. Мысли его блуждают, рука с фонарем опускается все ниже. Оно разгневано его безразличием: не в силах причинить ему вред, Оно с ревом бросается на стену и проламывает лбом древнюю кладку.
- До завтра, тварь, - тихо произносит он, разворачивается и шагает обратно.