АРИЯ ТЬМЫ
отрывок из повести
Как-то я пожаловался Михаилу Борисовичу, что перегружен мыслями. Что в суете повседневных задач – а в экспедиции редко приходится скучать – не успеваю разложить всё по полочкам, не даю отстояться идеям, прохожу мимо важных мелочей. Наука наукой, но жизнь-то полна нюансов, которые формулами не исчерпаешь. Особенно отношения с людьми – здесь схемы работают хуже всего.
- А ты заведи дневник, – немного помолчав, ответил он, - Занятие старомодное, но помогает. Когда я был в твоём возрасте или чуть моложе, мне помогало.
- Люди вокруг становились понятнее?
Он подумал:
- Нет. Женщины – точно не становились. Но самому с собой было полегче.
Я тут же припомнил дневники знаменитых людей. Лев Толстой исписал два полновесных тома, рефлексировал без отдыха почти шестьдесят четыре года – старался изменить себя, улучшить. В конце концов – как мне показалось – он даже немного свихнулся на постоянном самоконтроле, самофиксации. А может всё лишь выглядело как самоконтроль? Ведь не всегда же писатель похож на своего героя; может быть, он и в дневниках оставался писателем?
Или, например, дневники Кафки. Не так масштабно, как у Толстого, но затягивает не хуже. Чего больше – сюрреализма или психиатрии? Хотя, пожалуй, любой дневник – где-то на подступах к психиатрии. Кафку я читал во время длинного перелёта, от безделья. Решил, что на работе Кафка уж слишком дестабилизирует. И правильно решил, как сейчас понимаю.
Если копнуть поглубже – то «Исповедь» Руссо. Пусть и роман, но автобиографический. Продираться тяжеловато, другое общество, другая эпоха, но Толстой восхищался! С нашей колокольни и Руссо, и Толстой – пыльная архаика, но насколько Толстой понятнее!
- Дался тебе этот Толстой… - усмехнулся Михаил Борисович, - Эти люди писали романы, профессионально. У тебя же другая задача, утилитарная. Оставь Льва Николаевича в покое. Просто записывай события и впечатления, пойдёт как пойдёт – ни спешить, ни соревноваться ни с кем не надо. Надоест – бросишь в любой момент.
- Значит, записывать за самим собой. И перечитывать, – задумался я.
- Угу. Да можешь не перечитывать. У тебя, друг мой Дуглас, такая память, что записанное вряд ли потеряется. Где-то в подсознании будет потихонечку копиться, бродить – глядишь, через неделю или месяц придёт понимание. Как свежее ягодное вино – яркое и ароматное. Но ты его сразу не пей, дай повзрослеть. Открывай бутылку лучше через годик-другой. Поверь моему опыту, так вкуснее.
- А если прокиснет? – подмигнул я.
Он промолчал. В последнее время Вербицкий частенько пропускал мимо ушей мои тирады и остроты. Не исключено, что сказывался возраст. Не в том смысле, что он плохо слышал – просто воспринимал реальность немного иначе. Когда тебе идёт сто восьмой год, ты определённо отличаешься от молодёжи. Мне тридцать семь, и я – молодёжь. Вот, будем считать это началом дневника.
отрывок из повести
Как-то я пожаловался Михаилу Борисовичу, что перегружен мыслями. Что в суете повседневных задач – а в экспедиции редко приходится скучать – не успеваю разложить всё по полочкам, не даю отстояться идеям, прохожу мимо важных мелочей. Наука наукой, но жизнь-то полна нюансов, которые формулами не исчерпаешь. Особенно отношения с людьми – здесь схемы работают хуже всего.
- А ты заведи дневник, – немного помолчав, ответил он, - Занятие старомодное, но помогает. Когда я был в твоём возрасте или чуть моложе, мне помогало.
- Люди вокруг становились понятнее?
Он подумал:
- Нет. Женщины – точно не становились. Но самому с собой было полегче.
Я тут же припомнил дневники знаменитых людей. Лев Толстой исписал два полновесных тома, рефлексировал без отдыха почти шестьдесят четыре года – старался изменить себя, улучшить. В конце концов – как мне показалось – он даже немного свихнулся на постоянном самоконтроле, самофиксации. А может всё лишь выглядело как самоконтроль? Ведь не всегда же писатель похож на своего героя; может быть, он и в дневниках оставался писателем?
Или, например, дневники Кафки. Не так масштабно, как у Толстого, но затягивает не хуже. Чего больше – сюрреализма или психиатрии? Хотя, пожалуй, любой дневник – где-то на подступах к психиатрии. Кафку я читал во время длинного перелёта, от безделья. Решил, что на работе Кафка уж слишком дестабилизирует. И правильно решил, как сейчас понимаю.
Если копнуть поглубже – то «Исповедь» Руссо. Пусть и роман, но автобиографический. Продираться тяжеловато, другое общество, другая эпоха, но Толстой восхищался! С нашей колокольни и Руссо, и Толстой – пыльная архаика, но насколько Толстой понятнее!
- Дался тебе этот Толстой… - усмехнулся Михаил Борисович, - Эти люди писали романы, профессионально. У тебя же другая задача, утилитарная. Оставь Льва Николаевича в покое. Просто записывай события и впечатления, пойдёт как пойдёт – ни спешить, ни соревноваться ни с кем не надо. Надоест – бросишь в любой момент.
- Значит, записывать за самим собой. И перечитывать, – задумался я.
- Угу. Да можешь не перечитывать. У тебя, друг мой Дуглас, такая память, что записанное вряд ли потеряется. Где-то в подсознании будет потихонечку копиться, бродить – глядишь, через неделю или месяц придёт понимание. Как свежее ягодное вино – яркое и ароматное. Но ты его сразу не пей, дай повзрослеть. Открывай бутылку лучше через годик-другой. Поверь моему опыту, так вкуснее.
- А если прокиснет? – подмигнул я.
Он промолчал. В последнее время Вербицкий частенько пропускал мимо ушей мои тирады и остроты. Не исключено, что сказывался возраст. Не в том смысле, что он плохо слышал – просто воспринимал реальность немного иначе. Когда тебе идёт сто восьмой год, ты определённо отличаешься от молодёжи. Мне тридцать семь, и я – молодёжь. Вот, будем считать это началом дневника.