Homo bibliothecus
отрывок из повести
Злой октябрьский ветер шарахался по площади – словно искал, кого бы пробрать. Я плотнее поддёрнул воротник, зарылся подбородком в шарф. Левой рукой приходилось придерживать видавший виды «хомбург». Шляпа была, мягко говоря, не по сезону – но кто я такой без неё? Ленин на постаменте приветствовал меня перевёрнутым «зигом», он был одет вызывающе легко. Вождь простоял здесь пятьдесят лет и выглядел очень бодро. Как много преимуществ у каменных людей перед живыми! Я подмигнул ему с завистью и ускорил шаг – сложенная пополам записка в кармане рубашки тревожила сердце. Всё вокруг меня – и рублёные плиты под ногами, и непреклонный Ленин, и тяжёлые имперские громады «сталинок» – давило гранитным холодом и толкало в тепло. Домой, домой…
Массивная дверь библиотеки поддалась на удивление легко. Скорее расстегнуть куртку, запустить внутрь щедрый дар центрального отопления, вдохнуть благословенный запах книг. Собственно, в холле никаких книг не было – но это же Краевая, их тут несколько миллионов на пяти этажах, их дух неистребим. Пыль, тлен, жёлтая бумага. Символические скелеты, стиснутые плотными корочками. Эй, сказал я себе, побольше почтительности. Это запах мудрости и гуманизма!
Гардеробная бабушка – вся просвечивающая от худобы и истовой исполнительности, седая, как лунь, в круглых дореволюционных очках – молча и с остервенением приняла мою скромную одежду. Шляпу пришлось отдать – ну ничего, она ко мне вернётся. Бабка проигнорировала мою протянутую ладонь и сухо припечатала жетон о стойку. Старожительница, аборигенка. Похоже, она прилагалась к библиотеке вместе с контрфорсами и античными капителями колонн. Субъект описи, ещё со времён постройки. Где-то на её тощей старческой лодыжке наверняка болтается бирка с инвентарным номером. Сколько ей, девяносто, сто тридцать? Я нарочито широко улыбнулся бабуле, в ответ она свирепо блеснула стёклами очков.
Я не спешил – до времени «Ч» оставалось больше часа. Люблю, знаете ли, подготовиться заранее, без суеты. Подкрутить все винтики, настроиться. Потому что мандраж был – записка свербила и колола предчувствием. Кстати, почему «Ч»? С равным успехом могло бы быть «Икс» или «Ноль»… Чем хуже, например, «Ж»? Я нашёл свободный диванчик в углу вестибюля и притворился, что скучаю. Извлёк из кармана помятый листок, развернул.
«Сегодня вечером ваше присутствие непременно. Ожидается новое поступление. Примите меры, если вы ещё живы. На первом этаже кофейный автомат: купите шоколадку номер 39. Всегда благожелатель».
Текст явно был отпечатан на старинной машинке, классическим шрифтом «Ундервуд»; местами буквы блёкли – старая лента? А впрочем, сейчас на лазерном принтере можно подделать и не такое… Пижоны! Спасибо, что не пересыпали окончания «ятями», сейчас это модно.
Всегда благожелатель… Безграмотность или тонкий намёк на скрытые атрибуты? Ну-ну. Мне бы попроще, устал я от секретов. Ладно, шоколадка так шоколадка. Иногда бывает «быстрая» лапша или сухарики. Приложив к щеке сканера своё тощее портмоне с читательским билетом, я заставил электромагнитного демона, стража книгохранилища, открыть мне волшебный портал. Ну ладно, ладно, обойдёмся без мистики – просто турникет. Теперь я внутри, я свой.
Автомат с разгульным названием «Кофедай» загадочно урчал, обещая дать это самое кофе, горячий шоколад, чай или куриный бульон. Ну а борщ? Шашлык? Виски? Увы, нет… Соседняя секция «кофедая» выдавала нечто в ярких пакетиках. Номер 39, вот оно. Я опустил в щель приёмника несколько луноликих пятаков, механизм зарычал, защёлкал и громко харкнул в ящик моей добычей. Я воровато оглянулся – бессмысленное, в общем-то, движение – и забрал шоколадку. А здесь, между прочим, повсюду камеры. Конечно, вероятность того, что чрезмерно подозрительный охранник присмотрится ко мне, выцепит взглядом мой свёрток, проследит, как я его открываю и что потом делаю – такой шанс был ничтожен. Слежку я ощущаю на клеточном уровне, это в крови. Но ошибаться может каждый. Дьявол кроется в мелочах, и рисковать не хотелось. Что поделаешь – моё инкогнито чрезвычайно дорого мне.
Поэтому - туалет! Местные уборные тесны, холодны, неприветливы. Заходя в кабинку, ты нелепо упираешься коленями в унитаз, с искромётной фантазией установленный едва ли не вплотную к самой дверце. «Он стремглав юркнул в кабинку и напоролся на унитаз»... Зато позади фаянсовой роскоши зияет полтора метра пустого пространства, хоть вальс танцуй. Я с опаской взглянул вверх – прямо над моей головой выпирала из потолка хтоническая пластиковая труба со множеством сочленений. Наверху был женский филиал заведения. Какова вероятность того, что…
Отогнав дурацкие мысли, я бережно, стараясь не слишком шуршать, развернул обёртку шоколадки. Как и ожидалось, батончика не было внутри – была небольшая коробочка из плотного, серого картона, чуть ворсистого на ощупь. Картону очень шло определение «советский»; антиквариат, такого сейчас не делают. Я аккуратно снял крышку и вытряхнул на ладонь ключ. Довольно обычный по виду, грязно-жёлтого металла, сувальдный, с крупными бороздками по обе стороны стержня. Не было привычного отверстия под колечко – шестиугольная головка была сплошной. Я внимательно всмотрелся в гладкую поверхность – ничего, никаких символов. Час «Зеро» ещё не наступил.
Ключ я спрятал в тот же карман, где хранил записку. Соблюдая конспирацию, спустил воду в унитазе. Если этажом ниже кто-то есть, он сейчас испуганно смотрит на трубу в потолке… Когда я выходил из кабинки, из соседней, запертой, раздалось деликатное покашливание. Очень аристократичный подкашливающий баритон. Пардон, мсьё, не смею больше вам мешать. Граф, милорд, ваша светлость? Я решительно толкнул дверь мужского туалета и вывалился в коридор. И там, пронзив внезапно обострившимся взглядом огромный читальный холл, разрезав своим вниманием толпу каких-то студентов, скользнув вдоль стен предбанника в научном абонементе и уже на излёте прострелив коридор напротив – я увидел её. Метров сто разделяло нас, но я не мог ошибаться. Как всегда, она удалялась, в своём привычном нежно-васильковом платье, чуть покачивая бёдрами, чуть переплетая ноги, как это порой делают женщины в туфлях на высоком каблуке, ясно осознающие или безотчётно эксплуатирующие свою власть над мужчинами. Она расслабленно уходила прочь, и я знал, что её не догнать. И как всегда, мне доставалась лишь её спина, походка, колыхание длинных, прямых чёрных волос – и ни одной чёрточки лица.
В другой день я, быть может, и побежал бы вслед. Хотя бы из спортивного интереса, пусть и безнадёжного. Но не сегодня. Сегодня у кого-то будет день рождения, и я в числе приглашённых. Я не друг и не родственник – но меня позвали. Так что я лишь выдохнул, пожал плечами, надел маску благожелательного безразличия и отправился совершать обход. У меня всё ещё оставалось довольно времени, чтобы попытаться идентифицировать своих будущих врагов. Ведь друзей у меня, как правило, не было.
отрывок из повести
Злой октябрьский ветер шарахался по площади – словно искал, кого бы пробрать. Я плотнее поддёрнул воротник, зарылся подбородком в шарф. Левой рукой приходилось придерживать видавший виды «хомбург». Шляпа была, мягко говоря, не по сезону – но кто я такой без неё? Ленин на постаменте приветствовал меня перевёрнутым «зигом», он был одет вызывающе легко. Вождь простоял здесь пятьдесят лет и выглядел очень бодро. Как много преимуществ у каменных людей перед живыми! Я подмигнул ему с завистью и ускорил шаг – сложенная пополам записка в кармане рубашки тревожила сердце. Всё вокруг меня – и рублёные плиты под ногами, и непреклонный Ленин, и тяжёлые имперские громады «сталинок» – давило гранитным холодом и толкало в тепло. Домой, домой…
Массивная дверь библиотеки поддалась на удивление легко. Скорее расстегнуть куртку, запустить внутрь щедрый дар центрального отопления, вдохнуть благословенный запах книг. Собственно, в холле никаких книг не было – но это же Краевая, их тут несколько миллионов на пяти этажах, их дух неистребим. Пыль, тлен, жёлтая бумага. Символические скелеты, стиснутые плотными корочками. Эй, сказал я себе, побольше почтительности. Это запах мудрости и гуманизма!
Гардеробная бабушка – вся просвечивающая от худобы и истовой исполнительности, седая, как лунь, в круглых дореволюционных очках – молча и с остервенением приняла мою скромную одежду. Шляпу пришлось отдать – ну ничего, она ко мне вернётся. Бабка проигнорировала мою протянутую ладонь и сухо припечатала жетон о стойку. Старожительница, аборигенка. Похоже, она прилагалась к библиотеке вместе с контрфорсами и античными капителями колонн. Субъект описи, ещё со времён постройки. Где-то на её тощей старческой лодыжке наверняка болтается бирка с инвентарным номером. Сколько ей, девяносто, сто тридцать? Я нарочито широко улыбнулся бабуле, в ответ она свирепо блеснула стёклами очков.
Я не спешил – до времени «Ч» оставалось больше часа. Люблю, знаете ли, подготовиться заранее, без суеты. Подкрутить все винтики, настроиться. Потому что мандраж был – записка свербила и колола предчувствием. Кстати, почему «Ч»? С равным успехом могло бы быть «Икс» или «Ноль»… Чем хуже, например, «Ж»? Я нашёл свободный диванчик в углу вестибюля и притворился, что скучаю. Извлёк из кармана помятый листок, развернул.
«Сегодня вечером ваше присутствие непременно. Ожидается новое поступление. Примите меры, если вы ещё живы. На первом этаже кофейный автомат: купите шоколадку номер 39. Всегда благожелатель».
Текст явно был отпечатан на старинной машинке, классическим шрифтом «Ундервуд»; местами буквы блёкли – старая лента? А впрочем, сейчас на лазерном принтере можно подделать и не такое… Пижоны! Спасибо, что не пересыпали окончания «ятями», сейчас это модно.
Всегда благожелатель… Безграмотность или тонкий намёк на скрытые атрибуты? Ну-ну. Мне бы попроще, устал я от секретов. Ладно, шоколадка так шоколадка. Иногда бывает «быстрая» лапша или сухарики. Приложив к щеке сканера своё тощее портмоне с читательским билетом, я заставил электромагнитного демона, стража книгохранилища, открыть мне волшебный портал. Ну ладно, ладно, обойдёмся без мистики – просто турникет. Теперь я внутри, я свой.
Автомат с разгульным названием «Кофедай» загадочно урчал, обещая дать это самое кофе, горячий шоколад, чай или куриный бульон. Ну а борщ? Шашлык? Виски? Увы, нет… Соседняя секция «кофедая» выдавала нечто в ярких пакетиках. Номер 39, вот оно. Я опустил в щель приёмника несколько луноликих пятаков, механизм зарычал, защёлкал и громко харкнул в ящик моей добычей. Я воровато оглянулся – бессмысленное, в общем-то, движение – и забрал шоколадку. А здесь, между прочим, повсюду камеры. Конечно, вероятность того, что чрезмерно подозрительный охранник присмотрится ко мне, выцепит взглядом мой свёрток, проследит, как я его открываю и что потом делаю – такой шанс был ничтожен. Слежку я ощущаю на клеточном уровне, это в крови. Но ошибаться может каждый. Дьявол кроется в мелочах, и рисковать не хотелось. Что поделаешь – моё инкогнито чрезвычайно дорого мне.
Поэтому - туалет! Местные уборные тесны, холодны, неприветливы. Заходя в кабинку, ты нелепо упираешься коленями в унитаз, с искромётной фантазией установленный едва ли не вплотную к самой дверце. «Он стремглав юркнул в кабинку и напоролся на унитаз»... Зато позади фаянсовой роскоши зияет полтора метра пустого пространства, хоть вальс танцуй. Я с опаской взглянул вверх – прямо над моей головой выпирала из потолка хтоническая пластиковая труба со множеством сочленений. Наверху был женский филиал заведения. Какова вероятность того, что…
Отогнав дурацкие мысли, я бережно, стараясь не слишком шуршать, развернул обёртку шоколадки. Как и ожидалось, батончика не было внутри – была небольшая коробочка из плотного, серого картона, чуть ворсистого на ощупь. Картону очень шло определение «советский»; антиквариат, такого сейчас не делают. Я аккуратно снял крышку и вытряхнул на ладонь ключ. Довольно обычный по виду, грязно-жёлтого металла, сувальдный, с крупными бороздками по обе стороны стержня. Не было привычного отверстия под колечко – шестиугольная головка была сплошной. Я внимательно всмотрелся в гладкую поверхность – ничего, никаких символов. Час «Зеро» ещё не наступил.
Ключ я спрятал в тот же карман, где хранил записку. Соблюдая конспирацию, спустил воду в унитазе. Если этажом ниже кто-то есть, он сейчас испуганно смотрит на трубу в потолке… Когда я выходил из кабинки, из соседней, запертой, раздалось деликатное покашливание. Очень аристократичный подкашливающий баритон. Пардон, мсьё, не смею больше вам мешать. Граф, милорд, ваша светлость? Я решительно толкнул дверь мужского туалета и вывалился в коридор. И там, пронзив внезапно обострившимся взглядом огромный читальный холл, разрезав своим вниманием толпу каких-то студентов, скользнув вдоль стен предбанника в научном абонементе и уже на излёте прострелив коридор напротив – я увидел её. Метров сто разделяло нас, но я не мог ошибаться. Как всегда, она удалялась, в своём привычном нежно-васильковом платье, чуть покачивая бёдрами, чуть переплетая ноги, как это порой делают женщины в туфлях на высоком каблуке, ясно осознающие или безотчётно эксплуатирующие свою власть над мужчинами. Она расслабленно уходила прочь, и я знал, что её не догнать. И как всегда, мне доставалась лишь её спина, походка, колыхание длинных, прямых чёрных волос – и ни одной чёрточки лица.
В другой день я, быть может, и побежал бы вслед. Хотя бы из спортивного интереса, пусть и безнадёжного. Но не сегодня. Сегодня у кого-то будет день рождения, и я в числе приглашённых. Я не друг и не родственник – но меня позвали. Так что я лишь выдохнул, пожал плечами, надел маску благожелательного безразличия и отправился совершать обход. У меня всё ещё оставалось довольно времени, чтобы попытаться идентифицировать своих будущих врагов. Ведь друзей у меня, как правило, не было.